?

Log in

No account? Create an account
   Journal    Friends    Archive    Profile    Memories
 

Поэма Санкт-Петербург - Санкт-Петербург

янв. 24, 2008 08:11 pm Поэма Санкт-Петербург


Алексей Константинович Лозина-Лозинскій.

Санктъ-Петербургъ




И ясны спящія громады
Пустынныхъ улицъ, и свѣтла
Адмиралтейская игла…
Пушкинъ.

Петербургъ – это самый умышленный
и отвлеченный городъ на свѣтѣ.
Достоевскій.







І.

Я на Неву пришелъ, когда ужъ тѣни стали
Сливать въ неясное тотъ берегъ, тотъ, другой…
Слѣжу за блескомъ водъ изъ вороненой стали
И слушаю ихъ ритмъ, тяжелый и большой.

Есть что-то пьяное, распущенное что-то,
И безысходное, и скучное въ волнѣ…
Какъ будто для нея – вся жизнь одна работа,
Но… странно! Грубая, она живетъ во снѣ.
Когда полна, дерзка, шатаясь безъ разсудка,
Ударитъ о гранить пологая волна,
Мнѣ кажется, что такъ рабыня-проститутка,
Тяжелая, плечомъ толкается спьяна.
Вона взойдетъ на спускъ, всей массою взберется,
И тотчасъ внизъ спадетъ, какъ будто бы ей лѣнь…
И такъ она шумитъ, бормочетъ, плещетъ, бьется,
Весь долгій день и ночь, и снова – ночь и день…

Какъ все знакомо мнѣ! Огни далекой Лахты
И нити фонарей, застывшихъ надъ Невой,
И эти бѣлыя, медлительныя яхты,
Какъ чайки въ сумеркахъ скользящія домой…
А барки грузныя во мракъ, какъ бегемоты,
Ползутъ лѣнясь-лѣнясь, и часто слышны мнѣ
То крики звонкіе, то дробный стукъ работы,
Звучащій вечеромъ, не также, какъ при днѣ.
А послѣ пробѣжитъ, пыхтя, смѣшной, сердитый,
Какой-то катерокъ, сверкая огонькомъ…
Все это было мной когда-то пережито,
Какъ міръ живой… Давно… Теперь-же стало сномъ.

Но вотъ темно совсѣмъ. Безформенная барка,
Качаясь тяжко, спитъ, цѣпями въ тактъ скрипя,
А въ небо врѣжется какая-нибудь арка,
Изъ слившихся домовъ зловѣще выходя…

А тамъ, надъ ней, звѣзда…
Исчезла постепенно
Та капля синяя, тотъ свѣтлый, круглый домъ,
Гдѣ все понятно намъ, обычно, незамѣнно,
Скорлупка добрая, въ которой мы живемъ…
О, ночь не вѣрится, что есть еще другая
Жизнь необъятная; что капелька – тюрьма.
Но ночь… какой просторъ! Всѣ вещи въ тайнѣ встали,
На все легло во тьмѣ безмолвное «табу»,
Созвѣздія съ небесъ лучами проломали
Дневную, скучную, земную скорлупу;
Подъяла темнота неслышными руками
Лазурный шелкъ небесъ, какъ занавѣску дня,
И всталъ бездонный міръ съ недвижными очами,
И холодъ Космоса подвѣялъ на меня…
Безмѣрныя растутъ во мракѣ отдаленья,
Что это – смерть? Псаломъ? Апоѳеозъ смиренья,
Гдѣ зазвенѣвшая чуть слышится слеза?

Прекрасной, странною, холодной, безмятежной,
Луна сквозь облако плыветъ, какъ подъ фатой,
Со взоромъ женщины, когда-то очень нѣжной,
Но чѣмъ-то сломленной, съ застывшею душой.
И равнодушіемъ ея завороженный
Міръ сталъ чеканеннымъ изъ серебра и тьмы,
А Западъ, гаснущій, усталый, иступленный,
Страдаетъ пламенно… и молча… какъ и мы.

Когда-то ужасъ былъ… Вечерняя зарница
Давала острые, испуганные сны,
Теперь-же не страшны ни голоса, ни лица,
Хотя загадочны, случайны, не нужны,
Ни жизнь беззвучныхъ травъ, ни рокотъ въ отдаленьи,
Ни то, что нѣтъ преградъ межъ дышащими тьмой,
И въ холодъ вѣчности въ безтрепетномъ теченьи,
Стуча секундами, идетъ весь міръ со мной.


ІІ.

Теперь мнѣ все равно, гдѣ жизнь моя проходитъ –
Здѣсь, въ городѣ, сейчасъ, иль двѣсти лѣтъ назадъ…
Вѣдь въ самомъ главномъ жизнь на жизнь всегда походитъ!
Хоть я люблю ее. Я жизни очень радъ…
Борьба вокругъ меня – мой интересъ. Мгновенье
На звѣздочкѣ одной изъ Млечнаго Пути,
И это все равно какое представленье
Въ туманныхъ образахъ увидѣть и уйти.
Я съ интересомъ все слѣжу и замѣчаю,
Я аплодирую, презрительно свищу
И знаю про себя, что ничего не знаю,
Но и познанія я больше не ищу.

И смѣсью странною иллюзій и событій
Доволенъ я теперь. Иду, иду впередъ
Отъ старыхъ тщетныхъ думъ къ тщетѣ другихъ открытій
Пока на полъ-пути все смерть не оборветъ.
Но очень странный міръ – прозрачный и не сущій –
Теперь вокругъ меня. Пустой, просторный домъ
Иль медленный потокъ, рой призраковъ несущій
Подъ колпакомъ небесъ, стекляннымъ колпакомъ…


ІІІ.

Я помню испыталъ когда-то очень юнымъ
Впервые міръ вокругъ какъ призрачный кристаллъ.
На яхтѣ бились мы на морѣ, по бурунамъ,
Я на штурвалѣ былъ и тягостно усталъ.
Подъ утро мы вошли, хотя безъ силъ, но гордо,
Какъ будто въ сказочный, величественный гтоьъ,
Въ спокойный корридоръ глубокаго фіорда…
Штурвалъ я другу далъ, а самъ взялъ въ руки лотъ.
Я такъ тогда усталъ, что отдахъ былъ не нуженъ;
Какъ странный механизмъ, я могъ не отдыхать…
Но предъ всѣмъ я былъ столь слабъ, столь безоруженъ,
Не въ силахъ ни любить, ни лгать, ни разсуждать.
Сознанья не было, но двигался я стройно,
И стали вѣрными рзмахи съ лотомъ рукъ,
И изъ моихъ глубинъ мучительно спокойно
Родился новый міръ и властно сталъ вокругъ.

Огромный, красный шаръ стоялъ надъ горизонтомъ,
Багрился каменный, морщинистый обрывъ,
Съ него сосновый лѣсъ свисалъ мохнатымъ зонтомъ,
А цвѣтъ воды былъ блеклъ, и нѣженъ, и стыдливъ,
Какъ женская душа, больная ощущеньемъ
И осторожно такъ, такъ тихо говоритъ,
Все суживалась вдаль фіорда анфилада;
Онъ неподвижнымъ былъ и свѣтло-голубымъ;
Чѣмъ дальше въ глубину, тѣмъ болѣе громады
Казались легкими, прозрачными, какъ дымъ…
Мы плыли между нихъ, безвольны, молчаливы,
И претворяли сонъ въ реальность безъ конца,
Но открывалъ фіордъ все новые ивины,
Какъ рядъ лазурныхъ залъ волшебнаго дворца…
Смыгчая контуры, туманъ ложился сказкой,
Царица тихихъ водъ забыла здѣсь вуаль,
Прозрачную вуаль…
Какой стеклянной маской,
Кокой фальшивою казалася мнѣ даль!

О, эта даль лгала! Она была картиной,
И міръ не прежній былъ, а лживый и пустой!...
Я говорилъ «Здѣсь пять»… «Четыре съ половиной»,
И голосъ мой звучалъ какъ будто бы не мой…
Бузмолвно изумленъ, я мѣрилъ нити лота
И самъ не могъ сказать, я радъ былъ, я страдалъ?...
Нѣтъ, помню, былъ моментъ – и зарыдало что-то,
Что я себя, себя навѣки потерялъ!

Я Истину узналъ. И Истина убила
Земную истину – правдивость, счастье смѣхъ…
И только Ложь, да Ложь такъ странно походила
На Божью Истину!... О, только Ложь и Грѣхъ…


ІІІ.

На шпицъ Исакія иду я деревянной
И ветхой лѣстницей, ползущей по стѣнамъ,
Межъ балокъ и стропилъ. Здѣсь храмъ ужасно стронный –
И пыльный, и пустой, скелетно-голый храмъ.
Здѣсь вспоминается невольно Квазимодо,
Любившій эту тьму, запутанность и тишь…
Пслѣдняя ступень, обрывокъ небосвода,
Вотъ шагъ еще одинъ, - и море крышъ!

Вглядимся. Шума нѣтъ. Онъ не дошелъ до слуха.
Вся груда города видна намъ съ высоты.
А эта точка тамъ, ничтожная, какъ муха,
Ползущая внизу – той ближній, ты, самъ ты.
Большія улицы лежатъ внизу, какъ щели;
Коробки съ окнами – вокругъ, назадъ, впередъ;
Колодцы двориковъ, квадраты, параллели…
Да, мухи строили не хуже пчелъ свой сотъ!

Разумно въ центръ бѣгутъ прямыя магистрали,
Лежатъ зеленые, большіе острова,
ХЗа ними море, ширь, синѣютъ дали, дали,
И городъ пополамъ змѣею рветъ Нева.
Мнѣ нравится найти знакомое строенье,
Иль изучать кварталъ, понять его всего…
Страхъ, любопытство, смѣхъ и страшное презрѣнье
Охватываютъ насъ, когда мы высоко.
Здѣсь центръ. Обмѣнъ вещей и соты самыхъ знатныхъ.
Тамъ рынки жирные и грязныхъ улицъ сѣть.
Тамъ лѣсъ фабричныхъ трубъ, дамящихъ, черныхъ, статныхъ,
Глотающихъ дрова, желѣзо, уголь, мѣдь…

У города есть ротъ. У города есть ноги.
Какъ войско съ копьями видны суда въ порту,
Отъ города бѣгутъ желѣзныя дороги,
Полоски бѣлыя уходятъ въ широту…
И всюду, всюду трудъ… Что надо моралистамъ,
Кричащимъ о трудѣ? Да развѣ мало имъ?
Да развѣ кто-нибудь живетъ еще подъ чистымъ,
Безбрежнымъ небомъ думъ, подъ небомъ голобымъ?
О, братья-муравьи, зачѣмъ намъ лгать напрасно?
Не-муравьиное – моментъ иль маскарадъ…
Какъ море хорошо… Да, море такъ прекрасно!
Какъ хочется туда, далеко, за Кронштадтъ…


ІѴ.

Я многое люблю. Моя душа ласкаетъ.
Но эта ласковость пуглива и легка…
Такіе звуки есть: вѣдь иногда, бываетъ,
Затихнешь на моментъ и ахъ, издалека
Идетъ мелодія… Чуть слышная крадется…
Кристально чистая… и все растетъ, растетъ…
Я утончаю слухъ и… вотъ она! Вотъ льется!
Но я боюсь, боюсь – сейчасъ она умретъ!
И также я люблю – задумчивыя тучи,
Средь стриженныхъ кустовъ знакомую скамью,
Случайное лицо иль памятникъ могучій…
Дома… о, да, дома какъ часто я люблю!

Я знаю умный домъ за загородной рощей.
Онъ милъ мнѣ оченью, когда груститъ земля…
Къ нему идешь верстъ шесть большой аллеей съ тощей
И пыльную листвой… Лежатъ кругомъ поля,
Нѣмыя, черныя… Заросшія канавы…
Есть изрѣдка мостки, гдѣ доски дребезжатъ,
Совсѣмъ по старчески… а въ черныхъ щеляхъ травы
Прорвались, проросли и будто бы глядятъ.
Вокругъ такъ широко, такъ тихо, но не строго;
Здѣсь не торжественна, какъ в чащѣ тишина:
Природа сѣвера подъ городомъ убога,
Забита, ласкова, болѣзненно нѣжна…
Тамъ, позади лежатъ неясные домишки,
Такъ что-то сѣрое и жалкое вдали,
На верстовыхъ столбахъ наклеены афишки,
Крикливо-скучныя; онѣ всегда въ пыли,
Ярки, разорваны… А грядки огорода,
Водою залиты по самые края…
Здѣсь вся замарана, оскорблена природа…
Но только здѣсь она совсѣмъ моя, моя…
И ей смѣясь въ лицо, глядитъ многооконный
Вдругъ въ полѣ выросшій нелѣпый великанъ;
А дальше облако – гремитъ неугомонный
Нашъ городъ, лабиринтъ, нашъ улей, нашъ вулканъ…
Иду, иду впередъ, тихонько улыбаясь
Своимъ-же собственнымъ, и медленно ласкаюсь
Къ нечеткимъ контурамъ, къ бѣлесымъ небесамъ.

Но вотъ и рощица. Она вдали казалась
Сперва пятномъ, затѣмъ – манящей и густой,
А чуть войдешь въ нее и видишь – разбросалась
Вся роща соснами, такъ рѣдко, по одной…
Стволы изрѣзаны – иниціалы, даты;
Бумажки отъ конфетъ, измятая трава,
И всюду люди, смѣхъ; рабочіе, солдаты;
И тяжкой грубостью облѣплены слова.
Сюда по праздникамъ мѣщане пріѣзжаютъ
Съ ѣдой, завернутой въ газетные листы;
Прикащики дѣвицъ жаманныхъ занимаютъ
И шутятъ не умно. Зѣвая, крестятъ рты…
Я этихъ не люблю. Но встрѣча съ бандой черни
Мнѣ не мерзка въ тиши готическихъ лѣсовъ.
Лишь цѣломудренный и чуткій свѣтъ весерній
Крадущейся змѣей застынетъ межъ стволовъ,
Падетъ печаль на лѣсъ и, кажется, изъ чащи,
Какъ Беклинъ подсказалъ, вдругъ выйдетъ Тишина
Прозрачной нимфою, восторженной молчащей,
Иль выглянетъ коза, пуглива и нѣжна, -
Какъ я тогда люблю покинуть этотъ древній
И ясный міръ мечты и видѣть – сѣвъ подъ ель,
Съ мѣшками, съ пилами, въ онучахъ, (изъ деревни…)
Безмолвно дѣлитъ хлѣбъ рабочая артель.
Я быстро уловляю по парѣ восклицаній
Откуда, кто они, тяжелые рабы;
Но что мнѣ имъ сказать? Мы дѣти разныхъ граней.

Я молча ухожу отъ ихъ чужой толпы.
Иль съ осторожностью, всему и всѣмъ не вѣря,
Какой-то въ картузѣ мелькнетъ и, видя трость,
Скорѣй скользнетъ въ кусты походкой полу-звѣря
И помнишь только взоръ, и худобу, и злость.
Я знаю и его. Страданье подъ цинизмомъ,
Заплеванная мысль, подвальные года…
Онъ выброшенъ, какъ соръ, огромнымъ механизмомъ
Тупого, страшнаго и стадного труда.
Кольнутъ ланцетомъ боль и холодъ всепрезрѣнья,
Ложится медленно скучающій покой…
Другое существо! Какое утомленье
Даетъ всегда другой… Какой уродъ – другой!
А иногда смѣшитъ мой вѣчно грустный разумъ,
Свиданье, парочка, въ кустарникѣ, въ тѣни…
И также, какъ всегда, по жесту, слову, разумъ
Поймешь всю сущность ихъ, какъ мыслятъ, кто они…
Поймешь ихъ запертый, опасливый и нищій,
Ужасный мозгъ кротовъ… и пошлость нѣжныхъ позъ…
Какъ жалко, какъ смѣшно! Какъ хочется быть чище
Хоть на минуту имъ! Дадимъ имъ пару розъ…

Опушка рѣдкая и дальше вновь дорога,
Гдѣ слышно день и ночь, какъ телеграфъ гудитъ
И широко кругомъ… кругомъ вдругъ стало много,
Просторно, далеко… такой прелестный видъ!

На голомъ склонѣ домъ, который я ласкаю;
Крыльцо съ колоннами, огромнѣйшая дверь…
Его поставилъ здѣсь какой-то графъ… не знаю…
При Павлѣ кажется… Палаццо ветхъ теперь.
Всего одинъ этажъ. Построенъ въ строгомъ стилѣ
Эпохи Ренессансъ. Есть милый мезонинъ.
Когда-то здѣсь былъ паркъ; потомъ его срубили,
Остались только пни и нѣсколько осинъ.
Домъ на-три-четверти небрежно заколоченъ,
Спитъ холодъ нежилой межъ четырехъ колоннъ…
Когда я здѣсь брожу, мнѣ кажется, что очень
Все презираетъ домъ… и очень утомленъ.

Пусть онъ развалина, пусть чернь его сломаетъ,
Нѣмой аристократъ, онъ щурится на свѣтъ,
Насмѣшливо, умно и что-то вспоминаетъ –
Быть можетъ, Ланнера, роброны, менуетъ…
Какъ равнодушенъ онъ, какъ понимаетъ бренность
И пустоту людей, ихъ вкусовъ, мнѣній, словъ!
И на лицѣ застыла неизмѣнность,
Та каменная тишь, что есть у стариковъ.
И я исторію его возстановляю –
Всѣ полтораста лѣтъ проходятъ предо мной;
Его строитель, графъ, какъ я предполагаю,
Былъ нѣмецъ или шведъ, бездарный и сухой.
Я думаю – дома намъ выявляютъ личность:
Домъ низокъ и широкъ – нѣтъ строгихъ взмаховъ въ высь,
Какъ въ стройной готикѣ. Какъ будто въ педантичность
Прямыя линіи квиротовъ облеклись.
Здѣсь Ренесансъ стоитъ не тотъ логично-ясный,
Роскошный, мастерской, какъ было тамъ, у тѣхъ,
А сжатый сѣверомъ весь тусклый и безстрастный
И нѣтъ въ немъ радости… Въ немъ угасаетъ смѣхъ,
Который чуется въ свободной колоннадѣ,
Огромной, правильной и пьяной свѣтомъ дня…
Навѣрно, этотъ графъ… онъ росъ на плацъ-парадѣ
И жилъ и міръ, и жизнь упрямо не цѣня.
Да, это черствый домъ. На скатѣ косогора
Разсудочный квадратъ, старинный, не живой…
О, души мертвыя предъ свѣжестью простора!
Но этотъ домъ, онъ мой… Онъ тоже, тоже мой!

А милый мезонинъ пристроенъ послѣ. Славный,
Уютный, ласковый… Голландское окно
И крыша остріемъ. По капители явно
Что былъ онъ выстроенъ не такъ-то ужъ давно,
Въ сороковыхъ годахъ… какъ на него похожи
Тѣ, что описывалъ Тургеневъ, Полевой…
Ахъ, тамъ навѣрное болталось молодежи
Въ сочельникъ подъ-вечеръ съ гравиней молодой!
Здѣсь шли тогда лѣса, безбрежныя болота,
Лѣсъ напиралъ вокругъ угрюмо, тяжело…
Куда-то все ушло… Но почему насъ что-то
Терзаетъ только тѣмъ, что это все ушло?
И кажется тогда, что смъ ты исчезаешь
Неумолимо въ мракъ, безъ воли, безъ слѣда…
Эй, старый, темный домъ, ты ничего не знаешь?
Ты знаешь, но молчишь… Ты знаешь. Знаешь, да…
Когда большой закатъ надъ полемъ угасаетъ,
И поле – Океанъ, невѣдомый для насъ,
И незабитое одно окно пылаетъ
Кровавымъ отблескомъ, какъ страшный, красный глазъ,
Я знаю, - ты кричишь, что этотъ міръ – жестокий,
Но ты хранишь ключи всѣмъ тайнамъ, ко всему,
И ты хохочешь въ тьму, зловѣщій, одинокий,
Ты надрываешься отъ хохота во тьму!


Ѵ.

Когда чертежъ окна квадратомъ странно-бѣлымъ
На небѣ вечера надвижимо стоитъ
И спать не въ силахъ я, по камнямъ опустѣлымъ
Иду на площадь я, на ширь звенящихъ плитъ.

Иду по улицамъ и вѣтеръ лобъ цѣлуетъ,
Какъ губы блѣдныхъ фей, несущихъ холодъ тьмы,
На небѣ силуетъ уродливый рисуютъ
Громада спящія, въ которыхъ сперты мы…
Есть что то страшное въ безуміи ихъ транса…
И окна кое-гдѣ свѣтло освѣщены,
Какъ будто между картъ какого-то пасьянса
Рядъ картъ уже открытъ, а прочіе темны…

На площади есть храмъ, огромный и суровый;
Размѣры площади прекрасно-велики.

Санктъ-Петербургъ, ты далъ, абстрактный и свинцовый,
Геометрически-красивый круги!

Тамъ рядъ домовъ далекъ; тамъ правильно построенъ
И царственно широкъ размѣренный просторъ;
Тамъ ровно дышитъ мракъ; тамъ каждый звукъ утроенъ
И медленъ станетъ шагъ и дологъ станетъ взоръ.

А храмъ! А, этотъ храмъ… Онъ мощный; онъ красивый.
Онъ простъ по замыслу; великъ его объемъ.
Рабы поставили въ работѣ кропотливой
Его, какъ Кесаря, чтобъ быть ничтожнѣй въ немъ.
И онъ таитъ въ себѣ великую прохладу
И сны, страданія и чаянья вѣковъ…

Темноты паперти ушли подъ колоннаду,
Подъ исполинскій строй торжественныхъ столбовъ,
Гдѣ гулы тишины и тѣни притаились…
Прижавъ къ колоннѣ лобъ, мы впитываемъ тьму
И кажется, что мы безсильно прислонились
Къ груди красавицы, холодной ко всему.

Чеканитъ время цѣпь нѣмого размышленья,
На строгихъ ступеняхъ, на паперти пустой,
И понимаю я, что это не прощенья,
А Богъ могущества, Богъ власти надо мной.


ѴІ.

Ночная улица прекрасна и ужасна.

Змѣй ползетъ толпы многоголовой гадъ,
И неестественно, побѣдно-нагло, ясно
Шары огромные безтрепетно горятъ.
Толпа, какъ цѣлое, свои слова сливаетъ
Въ пчелино-общій гулъ, идущій до небесъ,
На перекресткахъ вдругъ шумлово разбухаетъ
Тасуется съ другимъ теченіемъ въ разрѣзъ;
Летятъ стальныхъ жуковъ рокочущія стаи,
Съ глазами круглыми, пронзающими ночь;
Какъ ящики съ людьми, звенящіе трамваи
Глотаютъ, носятся, выкидываютъ прочь…
И оттого, что свѣтъ изъ мрака вырываетъ
То непріятный взглядъ, то скалящійся ротъ,
И каждое лицо мгновенно исчезаетъ, ползетъ,
Мнѣ кажется, что я на странномъ маскарадѣ
Милльярдовъ метверцовъ при сказочныхъ огняхъ,
И, сразу потонувъ въ неисчислимомъ стадѣ,
Я чувствую лишь страхъ, бездонный, дикій страхъ!

А окна лавокъ ихъ! Огромнѣйшія рамы
Безстыдны, холодны и залиты огнемъ…
Хрусталь сверкающій, блестящія рекламы
И кукла съ вѣжливымъ, безжизненнымъ лицомъ…
И, сжавъ въ отчаяньи и ненависти губы
Я, ледяной, иду, расправивъ плечи, грудь!...
Я самъ ужъ честь толпы, я самъ оскалилъ зубы
И, хищный, я шепчу: пусть тронетъ кто-нибудь!...


ѴІІ.

Но, возвращаясь вновь, по позднимъ и пустыннымъ,
Широкимъ улицамъ въ свой одінокий домъ
Я предаюсь мечтамъ, какъ путь мой, ровнымъ, длиннымъ,
Безбрежнымъ, правильнымъ… Я думаю о всемъ.
Я создаю романъ во вкусѣ Вальтеръ-Скотта
Иль констатирую, что было въ этомъ днѣ,
Иль вспоминаю кисть, то Мемлинга, то Джотто
И нахожу въ нихъ духъ, родной и близкій мнѣ.
Но чаще мысль моя уходитъ въ глубь загадки:
Зачѣмъ, когда нашъ міръ прекрасенъ и великъ,
Мы такъ трусливы, злы, такъ мелочны и гадки,
Зачѣмъ повсюду шумъ, повсюду тупость, крикъ?

Чего они хотятъ? Урвать въ своё мгновенье
Апплодисментъ, покой иль даже, даже чинъ!
Какой фантомъ, миражъ – исканье наслажденья!
Иль ихъ теоріи – причины всѣхъ причинъ…

И часто я хочу внушить себѣ терпимость:
Все то, что въ мірѣ есть – все создано Творцомъ.
И предо мной встаетъ Всего Необходимость,
Вся стройность Космоса, въ которомъ мы живемъ.

Творецъ… Творецъ… Творецъ… Но развѣ не насмѣшка
Предъ Цѣлью Общею всѣ цѣли насъ, людей?
Вся наша суета съ сознаніемъ – ты пѣшка
Ужъ въ предначертанномъ стремленіи вещей?
И часто мыслю я, что если-бы задачу
Мнѣ задалъ кто-нибудь – изобразить Творца –
Что-бъ я нарисовалъ? Я не смѣюсь, я не плачу,
Я понимаю все подъ знакомъ – нѣтъ конца,
Такъ вотъ я, умница, что я-бы по дорогамъ
Поставить могъ взамѣнъ часовенекъ Христа?
Я отвѣчаю – Бог рисуется мнѣ Богомъ
Жестокимъ и большимъ, какъ неба пустота.
И если-бъ я хотѣлъ молиться, быть послушнымъ,
Я-бъ создалъ идола, обжорливымъ, тупымъ,
Я сдѣлалъ-бы его огромнымъ, равнодушнымъ,
Ужасно-правильнымъ, холоднымъ и слѣпымъ.
Я создалъ-бы его въ лучахъ надменной славы,
Онъ былъ-бы съ волею, но былъ бы гордъ и мертвъ…
Да, дикари, они, конечно, были правы:
Не Кветцалкотль-ли онъ, живущій кровью жертвъ?
Я строилъ бы ему простые теокали,
Квадраты тяжкіе, гдѣ мы бы, не любя,
Но дѣловитые, безъ гнѣва, безъ печали,
Давали-бъ идолу, какъ должное, себя.


ѴІІІ.

Да, это было такъ: глухой бульваръ, окрайна.
Я ночью шелъ… Зачѣмъ? Я шелъ любить, мечтать,
Я почему-то былъ совсѣмъ необычайно
И странно ласковымъ, готовымъ все обнять.

По мокрой улицѣ мелькали безпрестанно
Обличья темныя, спѣша, спѣша, спѣша…
Отдѣльный огонекъ горѣлъ подъ крышей странно,
Какъ одинокая и умная душа…
Чуть-чуть шелъ мелкій дождь и мнѣ казалось зыбкой
Бульвара глубина, темнѣющая тамъ,
И молча я слагалъ съ застывшею улыбкой
Сонеты призракамъ, бредущимъ по ночамъ.
Ахъ, эти признаки! И мнѣ казалось – каждый
Несчастенъ былъ и слабъ, и безконечно малъ,
Затерянъ въ темнотѣ и былъ охваченъ жаждой,
Чтобъ кто-нибудь его ласкалъ-бы, разгадалъ…
Зачѣмъ въ такую ночь они еще бродили?
Вѣдь городъ каменный, невѣдомый большой!...
И было больно мнѣ, что всѣ они скользили,
Скрывались, шмыгали, сливались съ темнотой…

И вдругъ я увидалъ – недвижная застыла
Какъ будто женщина… далеко… на скамьѣ…
Я ближе подошелъ. Да, женщина. Закрыла
Она платкомъ лицо… Спала, казалось мнѣ.
Я рядомъ сѣлъ и ждалъ: она не шелохнулась…
И сталъ меня страшить недвижный силуэтъ…

Что съ ней случилось? Зачѣмъ она согнулась
Къ колѣнямъ головой? Она жива иль нѣтъ?
Быть можетъ, это мать; она въ глубокомъ горѣ;
Ребенокъ умеръ, сынъ, прелестное дитя;
Окаменѣвшая въ отчаянномъ укорѣ
Она не чувствуетъ ни ночи, ни дождя.
Иль это нищая? Иль это… Иль это…
Не умерла-ль она на улицѣ одна?!

Я съ крикомъ сжалъ плечо и руку силуэта…
И голову свою приподняла она.

Ужасно дряхлая, безбровая старуха,
Базжизненно-тупа, глядѣла въ темноту,
Большими складками, свисали щеки сухо,
Ужъ затемненныя въ густую желтизну.
Губами тонкими не мнѣ она шептала
Необъяснимое… И побрела во тьму…
Согнувшись, медленно… И вотъ уже пропала…

Я плакалъ, я дрожалъ… не знаю почему…


ІХ.

А иногда въ тиши, когда все странно-строго,
Въ душѣ, какъ призраки, медлительно растутъ
Догадка страшная и страшная тревога –
Всѣ притворяются, что жизнь есть только трудъ?

Вглядитесь въ нихъ, въ людей!

Въ нихъ брезжитъ смутно, глѣ-то,
Сіянье странныхъ грезъ, невысказанныхъ сновъ,
Есть поиски иль грусть какого-то отвѣта
На что-то, что лежитъ въ подвалахъ ихъ умовъ!

Мы лгать обречены! Но въ сѣрой мглѣ пороковъ,
Какъ лава подъ землей, какъ дремлющій экстазъ,
Есть ожиданіе растерзанныхъ пророковъ,
Застывшихъ блѣдныхъ лицъ и молча страстныхъ глазъ.
Вдругъ будетъ день – Канунъ. Мечта, что создавалась
Тысячелѣтьями, вдругъ станетъ всѣмъ близка…
О, если бы она когда-нибудь прорвалась
Пан-человѣчества бездонная тоска!

Начнется шепотъ губъ по темнамъ закоулкамъ
И будетъ все рати, повсюду проникать
И станетъ наконецъ всеобщамъ, страшнымъ, гулкимъ,
Но гдѣ-то въ глубанѣ, не смѣя закричать…
Смятутся книжки, встрепещутъ лжи авгуры,
Появятся слова, слова, какъ мечъ, какъ судъ,
Ихъ скажетъ кто-нибудь и всѣ посмотрятъ хмуро,
И сразу замолчатъ. Вѣдь чего-то ждутъ.
Жѣлезный лязг замковъ заполнитъ ночь тревожно,
Угрюмо всѣ начнутъ запоры починять;
Раздастся шумъ иль крикъ, всѣ шепчутъ: это ложно!
Безумцы явятся.
Ихъ будутъ убивать.

Всѣ станутъ хитрыми, всѣ будутъ сторониться,
Глядѣть изъ подъ бровей, грозить кому-то въ высь,
И вотъ рѣченное отъ древнихъ книгъ свершится –
Внезапный, острый вопль раздастся: Богъ, явись!

Онъ будетъ дикимъ, крикъ! Вберетъ онъ стоны «Хлѣба»
И стоны «Истины» и будетъ страшно простъ
И онъ порветъ какъ холстъ, лазоревое небо,
Раздвинетъ облака и долетитъ до звѣздъ…

И все въ отвѣтъ ему, какъ мѣдный гласъ страданій,
Ударятъ языки восторженныхъ церквей,
Заговорятъ вѣка печальныхъ ожианій,
Заплачутъ женщины и обоймутъ дѣтей.
Въ прекрасныхъ мантіяхъ, съ подъятыми крестами,
Герольды горожанъ на площадь созовутъ,
Пройдутъ процессіи съ зажженными свѣчами,
Первосвященники въ ихъ головѣ пойдутъ!
Тамъ будутъ дѣвушки въ одеждахъ бѣлоснежныхъ,
Тамъ дѣти будутъ пѣть старинные псалмы
И гимны плачущихъ, и радостныхъ, и нѣжныхъ,
Расторгаютъ сердца привыкшихъ къ рабству тьмы.
Et erit Veritas.

Исчезнетъ мертвый, странный,
Прозрачный, страшный міръ, который мой удѣлъ,
И встанетъ зрячее въ безуміи Осанны
Все человѣчество, нашедшее предѣлъ!

Но этого… не будетъ никогда!...




Напечатано Н.В.Лаврентьевымъ 24.04.2007 по изданію А.Лозина-Лозинскій Благочестивыя путешествія. Пг., 1916.

8 комментариев - Оставить комментарийPrevious Entry Поделиться Next Entry

Comments:

От:wetscherinin
Дата:Январь 24, 2008 05:31 pm
(Ссылка)
Супер!

Только у тебя в ссылке на кат написано "Поэма Санкт-ПетерУБРГ"
От:forestier
Дата:Январь 24, 2008 05:34 pm
(Ссылка)
Да, я над этим работаю
От:forestier
Дата:Январь 24, 2008 05:40 pm
(Ссылка)
Это Мики?
От:lhommequirit
Дата:Февраль 3, 2008 03:34 pm
(Ссылка)
Красиво. И познавательно.
От:forestier
Дата:Февраль 3, 2008 09:59 pm
(Ссылка)
Наконец то дождался профессионального комментария, а то даже Пиитерцы молчат, как будто языки проглотили.
От:forestier
Дата:Июль 11, 2009 02:50 pm
(Ссылка)
Ты разбанил меня?
От:forestier
Дата:Февраль 23, 2010 03:14 pm
(Ссылка)
Бедненький